***
Сказать по правде, все это нагоняло на меня тоску. Мы, пятеро первопроходцев, готовились отправиться в неизведанные дали нового, сладостно тревожащего воображение мира, а, к досаде своей, вынуждены были тратить время на журналистов. Но так, мы решили, будет лучше для нашей безопасности. А если так, то следует ожидать, что паразиты теперь, напротив, попытаются нас дискредитировать, своим временным бездействием (с месяц, а может, даже и год) показав, что все якобы идет прежним чередом, пока люди не решат, что позволили нам себя разыграть. Выступив со своим заявлением сейчас, мы выкроили время — так, по крайней мере, казалось нам тогда. Прошел изрядный срок, прежде чем мы уяснили, что у паразитов имеется обходной маневр практически на любой наш ход.
Причину этого нетрудно понять. Мы не хотели тратить на паразитов времени. Представьте себе библиофила, который только что получил бандероль с книгой, иметь которую мечтал всю жизнь. А теперь представьте: не успел он ее раскрыть, как к нему является зануда‑сосед, собираясь отвлечь его на долгие часы пустой болтовней... Для нас паразиты, даром что и представляли смертельную опасность для человечества, были тем не менее занудами из зануд.
Людям их умственная ограниченность так же привычна, как три века назад их предшественникам были привычны ужасные неудобства дорожных странствий. Как бы почувствовал себя, скажем, Моцарт, скажи ему кто‑нибудь после очередного утомительного переезда, длившегося неделю, что в двадцать первом веке люди будут покрывать такое расстояние за четверть часа? Так вот мы, если хотите, были Моцартом, перенесшимся в двадцать первый век. Наши умственные погружения, когда‑то казавшиеся такими утомительными и дававшиеся лишь после мучительных усилий, теперь осуществлялись нами за какие‑то минуты. Мы наконец с полной отчетливостью поняли слова Тейяра де Шардена о том, что человек находится на пороге вступления в новую фазу своей эволюции — ведь мы фактически уже в нее вступили. Ум для нас был подобен неизведанной стране, «земле обетованной». Оставалось лишь обжить ее.., ну и, конечно, выселить оттуда прежних ее обитателей. Так что несмотря на тревоги и существующие проблемы, все эти дни нас не покидало пронзительное ощущение исступленного счастья. Перед нами, как представлялось, стояло две основных задачи. Первая: подобрать новых «учеников», которые помогли бы нам в борьбе. Вторая: изыскать возможные способы, которые сделали бы эту борьбу наступательной. В настоящее время мы еще не могли достигать тех глубинных ареалов сознания, где гнездились паразиты. Однако то мое ночное сражение показало, что я способен вызывать силу, исходящую наружу из какого‑то немыслимо глубокого источника. Можем ли мы углубиться к нему достаточно близко, тем самым перенеся боевые действия во вражий стан?
Реакции мировой прессы я уделял лишь поверхностное внимание. Не было ничего удивительного в том, что отклики многих периодических изданий звучали враждебно и скептически. Венская «Уорлд фри пресс» открыто заявляла, что нас пятерых следует взять под стражу и не выпускать до тех пор, пока не раскроются все обстоятельства дела о массовом самоубийстве. Лондонская «Дейли экспресс», наоборот, высказала мнение, что нам следует поручить командование войсками ООН и снабдить всеми полномочиями, дающими возможность сражаться с паразитами любыми средствами, которые покажутся нам эффективными.
Одна из публикаций встревожила нас всех. То была статья Феликса Хазарда в «Берлинер Тагблатт». Хазард, вопреки ожиданиям, осмеянию ничего не подверг и «исповедь» Рибо не поддержал. Судя по тону, факт о грозящей миру опасности, исходящей от этого внезапно объявившегося врага, он принимал изначально. Но если этот врат, спрашивал Хазард, способен «захватывать власть» над умами отдельных людей, то как доказать, что он не захватил нас самих? Мы заявили о существовании паразитов во всеуслышание, но этот факт еще ни о чем не говорит. Может, мы вынуждены были это сделать, чтобы уберечь себя: после выступления Рибо нас могли привлечь к ответу за совершенные нами злодеяния... В целом тон статьи нельзя было назвать серьезным; он звучал так, будто Хазард не воспринимал происходящего всерьез и относился ко всему с легким сарказмом. То, что Хазард — пособник врага, не вызывало у нас никакого сомнения.
И еще один вопрос, требовавший немедленного решения. До настоящего времени доступ репортеров к месту раскопок на холме Каратепе был закрыт. Но, очевидно, они свободно контактировали с самой разношерстной публикой из числа рабочих и солдат, дежурящих на раскопках. Надо было по возможности со всем этим покончить. Потому мы с Райхом предложили в один из вечеров сопроводить в район раскопок специально отобранную группу репортеров, согласившись и на присутствие там телекамер. Мы распорядились, чтобы к нашему прибытию были обеспечены строжайшие меры безопасности, и чтобы непосредственно к площадке никто из представителей прессы не подпускался.
В десять вечера назначенного дня команда из репортеров числом в пятьдесят человек дожидалась нас в двух транспортных вертолетах. На борту этих громоздких машин перелет к Каратепе занял час. По мере приближения к кургану внизу стала видна площадка, вся залитая пронзительным режущим светом: телекамеры были пущены за десять минут до нашего прибытия.
План казался надежным на сто процентов. Мы провожаем группу репортеров вниз до самого «блока Абхота», доступ к которому теперь уже открыт, и прибегаем к телекинезу для нагнетания атмосферы безотчетной тревоги и страха. Затем из числа репортерской братии специально отбираем нескольких с наиболее уязвимой психикой и делаем попытку вызвать в них волну беспросветной паники. Понятно, именно из этих соображений мы и умолчали тогда, во время пресс‑конференции, о наличии у себя способностей телекинеза. Мы понимали, что, негласно к нему прибегая, сможем представить своих врагов в еще более неприглядном свете.
Разрабатывая план, мы приняли в расчет все, кроме паразитов. Незадолго перед посадкой я расслышал, что репортеры в соседнем вертолете, оказывается, поют. Мне это показалось странным. Мы подумали, что они, должно быть, успели каким‑то образом накачаться спиртным. Лишь приземлившись, мы поняли, в чем тут дело. Вокруг явственно ощущалось присутствие паразитов. Свой обычный метод они на этот раз заменили на противоположный: вместо того чтобы высасывать энергию из своих жертв, вкачивали ее. Многие из репортеров страдали пристрастием к выпивке и, как и большинство представителей этой профессии, не отличались особым интеллектом. В силу въевшейся уже привычки полученная «в дар» ментальная энергия воздействовала на них таким же образом, что и алкоголь. И те из репортеров, что летели в одном вертолете с нами, едва смешавшись с собратьями по перу, моментально прониклись духом бесшабашного веселья. Я расслышал краем уха слова телекомментатора: «Ну уж этих‑то парней мысли о паразитах никак не беспокоят. Они, судя по всему, принимают происходящее за шутку».
Предупредив устроителя передачи, что начало задержится, я кивком указал своим спутникам на вагончик прораба, стоящий на дальнем конце площадки. Уединившись там за закрытыми дверями, мы сосредоточенно углубились в попытке выяснить, что можно в создавшейся ситуации предпринять. Связь между нами установилась легко, и мы сумели проникнуть в мозг некоторым из репортеров. Поначалу разобрать, что именно там происходит, было непросто: подобное мы проделывали впервые. По счастливой случайности мы наткнулись на репортера, частота мозговых колебаний которого была такой же, как у Рибо. Это позволило более четко пронаблюдать за ходом его церебрального процесса. Мозг имеет примерно дюжину основных центров удовольствия, из которых нам наиболее знакомыми являются эротический, эмоциональный и коммуникативный. Имеются в нем также центр интеллектуального удовольствия и центр высших интеллектуальных проявлений, связанный с человеческими силами самоконтроля и самопреодоления. Есть, наконец, еще пять центров, которые в людях, фактически, неразвиты вообще; они выделяют энергию, именуемую нами поэтической, духовной и мистической. У большинства этих людей паразиты вызвали резкий единовременный приток энергии в коммуникативный и эмоциональный центр. А тот факт, что людей было пятьдесят, довершил остальное: механизм «толпы» усилил ощущение удовольствия.
Мы впятером сконцентрировались на выбранном для изучения репортере. Нам не составило труда подавить этот центр и понизить общий эмоциональный тонус репортера до состояния внезапной депрессии. Но стоило снять давление, как наш испытуемый мгновенно оправился. Мы попытались нанести паразитам удар напрямую — бесполезно. Они находились за порогом нашей досягаемости и не думали к нему приближаться. Ощущение было такое, будто направленная против них энергия расходуется совершенно впустую и они над нами попросту потешаются.
Положение складывалось тревожное. Мы пришли к решению: чтобы как‑то его контролировать, надо будет опираться исключительно на телекинез, что потребует тесного сближения с умами репортеров.
Кто‑то снаружи крепко постучал по двери и крикнул: «Але! Нам вас долго еще ждать?» Тогда мы вышли наружу и заявили, что можно приступать.
***
Мы с Райхом пошли впереди. Репортеры двинулись следом, развязно смеясь. Голос комментатора не умолкая лопотал сзади; братья Грау, замыкающие шествие, ни на минуту не упускали его из‑под бдительного контроля. Мы слышали, как работник телевидения озабоченно вещает: «Что ж, судя по всему, многие здесь настроены крайне беспечно. Но меня никак не оставляет чувство, что все это напускная бравада. Ощущение какого‑то странного, тревожного ожидания царит здесь весь вечер...» В этом месте репортеры разразились смехом. И вот мы, состроив умы в единый колебательный контур, стали постепенно увеличивать давление, нагнетая исподволь тревожное беспокойство и смутный страх. Смех мгновенно оборвался. Я громким голосом произнес: «Спокойно! Воздух на такой глубине не так чист, как хотелось бы. Но он не отравлен».
Туннель, составляющий в высоту метра два с половиной, углублялся под углом двадцать градусов. Спустившись вниз на сотню метров, мы все разместились в нескольких сцепленных между собой вагончиках на рельсах. За все время спуска протяженностью шестнадцать километров не было слышно ничего, кроме грохота колес. Душевное самочувствие репортеров за это время упало настолько, что необходимости усугублять и без того гнетущую атмосферу у нас не было. Туннель по форме отдаленно напоминал штопор. Проложить его каким‑либо иным образом можно было, разве только сделав ход в нескольких километрах от Черной Горы, обосновав для этого еще одну площадку — но тогда обеспечивать безопасность объектов стало бы вдвое сложней. Всякий раз, когда вагонетки со скрежетом кренились на очередном повороте, чувствовалось, как в умах у людей поднимается волна беспомощного смятения. Кроме того, они боялись, что исходящая от колес вибрация обрушит какой‑нибудь из участков подземного коридора. Прошло полчаса, прежде чем расстояние до блока Абхота было преодолено. Зрелище это само по себе выглядело достаточно внушительно. Исполинские темно‑серые грани блока уходили, сужаясь, вверх, словно какой‑нибудь утес.
Теперь мы намеренно нагнетали атмосферу тяжести. Было б гораздо лучше, если бы мы могли позволить работать собственному воображению репортеров, сами лишь чуть подогревая его импульсами страха. Но паразиты упорно вкачивали энергию, и необходимо было парализовывать те мозговые центры, которые у людей приходили от этого в возбуждение. Вот почему ощущение мертвящего страха и неприязни было таким осязаемо плотным. Комментатору, очевидно, тяжело было говорить в гнетущей тишине; он вещал в микрофон шепотом: «...неприятное, тягостное ощущение духоты здесь, внизу. Возможно, это воздух...»
***
И тут паразиты приступили. На этот раз они атаковали не всей массой, а одиночными разрозненными бросками. Их целью было, видимо, растравить нас, вынудить ослабить хватку. Стоило чуть отвлечься, чтобы их отогнать, как общий тонус у людей повысился, все слегка ободрились. Это внушало растерянность: мы чувствовали, что не владеем ситуацией. Атакуя небольшим числом, паразиты были практически неуязвимы. Это напоминало бой с тенью. Вернее всего было бы вообще их игнорировать, но это было так же непросто, как не реагировать на укусы дворняжки, путающейся под ногами.
Идея пришла ко всем нам одновременно. По крайней мере, мы все были так тесно между собою связаны, что сказать, кому она пришла первому, невозможно. Мы смерили взглядом блок Абхота, затем потолок, куполом нависающий сверху метрах в десяти. Блок весил три тысячи тонн. Вес блока, который поднимали в Британском музее братья Грау, составлял тридцать тонн. Мы решили, что стоит попробовать. И потому, наслав предварительно на репортеров особо сильную волну страха, принялись с усилием настраивать свои мозговые импульсы, пытаясь поднять блок голыми руками. Секрет фокуса подсказали братья Грау. Вместо того чтобы действовать в унисон, они прилагали усилия попеременно: вначале медленно, затем все быстрее. Мы уяснили, как они это делают, и тоже присоединились. Едва мы вникли в секрет фокуса, как все пошло до нелепости легко. Сила, которую вырабатывали мы вчетвером, была огромна; ее хватило бы и на то, чтобы поднять нависающий над нами двухмильный слой земного грунта. Блок на глазах у всех неожиданно завис над полом и стал медленно, невесомо всплывать к потолку. По пути он задел за высоковольтный кабель; огни испуганно мигнули. В ту же секунду поднялась паника. Нашлись идиоты, которые забежали под блок; некоторые очутились там поневоле — в суматохе их туда запихнули. Мы сместили блок в сторону, и мгновенно воцарилась чернильная тьма: блоком оказался рассечен кабель. Конец кабеля упал на землю, и до нас донесся короткий, тут же оборвавшийся вопль: кто‑то наступил на оголенный конец. Воздух наполнился запахом паленого мяса, нас всех от него замутило.
***
Ни в коем случае нельзя было поддаваться панике. Кому‑нибудь из нас надлежало, отсоединившись, отогнать репортеров всем гуртом вбок, к стене каморы, чтобы, не медля ни секунды, можно было опустить блок на прежнее место. Это было непросто: умы у нас, поддерживая блок, находились в «сцепке». Мы действовали, так сказать, не «последовательно», а «параллельно», посылая поочередно усилия, удерживающие блок на весу.
Как раз в этот момент паразиты и надумали атаковать нас всей силой. Ведь мы, понятно, были перед ними открыты как на ладони. Ситуацию можно было назвать комической, не будь она столь опасной и ознаменовавшейся уже человеческой жертвой.
Вопрос поставил Райх: «Мы можем его распылить?» Какую‑то секунду в общей суматохе мы не могли понять, о чем он спрашивает (паразиты скапливались вокруг словно войско теней). Затем, когда до нас дошло, что он имеет в виду, мы поняли: это единственное, на что остается уповать. Генерируемой нами силы хватало, чтобы поднять тысячу подобных блоков; достанет ли ее на то, чтобы раскрошить один такой? Мы попробовали единым усилием обхватить этот блок и сжать его сокрушающей силой давления. Увеличив непроизвольно частоту колебания, в яростном запале работы мы даже не замечали натиска окружающих со всех сторон паразитов. И вот наконец каждый почувствовал: исполинская глыба, разламываясь, крошится, словно кусок мела, зажатый в тиски. Секунду спустя то, что мы удерживали на высоте, уже представляло собой скопление измельченной в пыль каменной крошки, имеющей форму блока. Форму эту уже можно было безопасно пустить вверх в горловину туннеля, куда мы ее и упихнули с такой мгновенной мощью, что размахнувшийся вослед ветер своей отдачей оттолкнул нас к стене, а в воздухе некоторое время продохнуть невозможно было от клубом стоящей пыли.
Едва покончив с блоком, остатками скопившейся энергии мы со злым сладострастием шарахнули по паразитам, как человек лупит наотмашь по присосавшемуся комару. Результат был отрадным. У них опять не хватило времени отступить, и ощущение было такое, будто это струя огнемета пыхнула, прожигая насквозь, по груде мертвой листвы. Затем Райх, отсоединившись от нас, подобрал концы высоковольтного кабеля и прирастил их один к другому. Вспыхнули огни, и при ярком их свете нашим глазам предстала картина не поддающейся описанию паники.
***
«Коммуникативный центр» в каждом из этих людей отключился напрочь; все они метались, одинаково обуреваемые чувством безысходного одиночества и леденящего ужаса. В воздухе обильно стояло облако густой черной пыли; люди, давясь, исступленно хватали воздух грудью и сдавленно кашляли. (Для того чтобы прогнать пыль наверх и впустить на ее место чистого воздуха, пришлось вначале дать ей осесть в нижней части туннеля). Останки прикипевшего к кабелю мертвого человеческого тела все еще испускали чадящий смрад. Лица у всех были черные как у шахтеров. Атмосфера паники была ужасающей. Никто из репортеров уже не чаял увидеть белого света.
Унять панику нам удалось, вновь сконцентрировавшись и состроив умы в колебательный контур. Сделав это, мы повелели репортерам построиться в две колонны и направляться назад к вагонеткам. Райх теперь ни минуты не упускал из поля зрения телеоператоров, следя, чтобы те непременно возобновили съемку (обрыв кабеля, конечно же, прервал их работу). Тем временем мы оставшимся числом очистили туннель от завесы пыли, направив ее вверх и наружу, откуда она, всплыв к небу медленным облаком (ночь, по счастью, выдалась безлунной), равномерно рассеялась и осела по обширной территории.
Вновь глотнув вольного ночного воздуха, мы поняли, что можем поздравить себя с существенной победой над паразитами, одержанной в основном силой случайности. Они, разумеется, и не думали сдаваться, по‑прежнему продолжая вкачивать энергию в умы репортеров и тогда, когда мы выбрались наружу. И все равно, происшедшее здесь транслировалось всеми телестанциями мира, и весь мир свидетельствовал исчезновение блока — чего бы там репортеры ни понаписали. За искусственной подпиткой их коммуникативных и эмоциональных мозговых центров неизбежно последует реакция утомления, своего рода похмелье. Удерживать репортеров в полупьяном состоянии вечно никто не будет. Так что и реакция послужит для пользы дела.
Было уже за полночь, когда мы сели за ужин. Стол нам накрыли в специально отведенном Компанией помещении. Мы решили, что с сегодняшнего дня не будем впятером разлучаться ни днем ни ночью. Каждый из нас поодиночке представляет какую‑то силу, но она возрастает в тысячи раз, будучи сплоченной воедино. Наглядным тому примером послужил сегодняшний вечер.
Мы не обольщались надеждой, что отныне можем считать себя неуязвимыми. Атака со стороны самих паразитов нам, возможно, теперь и не угрожала. Но они знали, как использовать против нас других людей, и в этом действительно заключалась опасность.
Заглянув наутро в газеты, мы не могли удержаться от взаимных поздравлений со столь ощутимой победой. Впечатление создавалось такое, будто при исчезновении блока Абхота присутствовал весь мир; не было человека, кто не наблюдал бы происходящего по телевидению. Мы не исключали мысли, что некоторые газеты заподозрят нас в шарлатанстве (ведь если разобраться, это все же был трюк, превосходно разрекламированный и мастерски проделанный), но ни одна газета такой мысли не допускала. Если и поднимался против нас шум (а шум был, да еще какой), то основу его составляли, наоборот, обвинения в чудовищной непрозорливости, допустившей пробуждение этих «жутких сил» к жизни. Все в один голос твердили, что «цхаттогуаны» (за использование этого имени надо спросить с одного американского специалиста по Лавкрафту) уничтожили тот блок, чтобы лишить нас возможности проникнуть глубже в их тайны. Что вызывало всеобщий ужас, так это мысль о том, что они с одинаковой легкостью могут так же поступить и с современным городом. Спустя некоторое время страх возрос еще более. Ученые выявили, что растительность вокруг площадки на целые мили покрыта толстым слоем базальтовой пыли, что позволило им сделать правильный вывод: блок каким‑то образом оказался распылен. Решение загадки зашло в тупик. Конечно, блок можно было распылить, применив для этой цели атомный бластер, но тогда высвободившаяся энергия уничтожила бы всех, кто находился в подземном коридоре. Ученые не могли взять в толк: как такое могло произойти, если температура в туннеле не поднялась ни на один градус?
Гунар Фанген, Генеральный секретарь ООН, прислал нам письмо, в котором интересовался, какие, по нашему мнению, меры могут быть применены против паразитов. Не будет ли целесообразным, спрашивал он, разрушить Кадат до основания атомными минами? Есть ли у нас соображения насчет того, какой вид оружия окажется против них эффективным? Мы послали ответ с просьбой почтить нас визитом, что он сделал по прошествии сорока восьми часов.
Тем временем у Компании скапливались свои проблемы. Широкая известность, само собой, шла ей во благо. Однако в окружении сотен репортеров, чутко бдящих снаружи, она находилась фактически на осадном положении, что отрицательно сказывалось на делах. Нужно было срочно найти себе новое, более подходящее место постоянного базирования. По этой причине я напрямую обратился к президенту Соединенных Штатов Ллойду К. Мелвиллу с просьбой предоставить нам место, доступ куда строго контролируется и где мы могли бы себя гарантировать от нежелательных контактов. Президент отреагировал незамедлительно; уже через час мы были поставлены в известность, что можем переместиться на территорию ракетной базы № 91 Вооруженных Сил США, расположенной в окрестностях Саратога Спрингс, штат Нью‑Йорк. Туда мы перебрались на следующий день, семнадцатого октября.
В сравнении с прежним наше новое место пребывания имело множество преимуществ. Мы по‑прежнему располагали списком из двенадцати фамилий проживающих в США ученых, которых мы со временем намеревались посвятить в свою «тайну» (их имена указали в свое время Ремизов и Спенсфилд из Йельского университета). Пятеро из них проживали в штате Нью‑Йорк. Мы справились у президента Мелвилла, не может ли он уведомить этих людей, чтобы они встретили нас по прибытии на Базу‑91. Этими людьми были Оливер Флеминг и Мерил Филипс, сотрудники Колумбийской психологической лаборатории, Рассел Холкрофт из университета Сиракуз, а также Эдвард Лиф и Виктор Эбнерт из Олбанского исследовательского института.
В последний вечер нашего пребывания на территории Компании Флейшман выступил с телеобращением (запись была сделана в одном из помещений Компании), в котором вновь подчеркнул, что не верит, будто паразиты действительно настолько сильны, что могут причинить человечеству ощутимый вред. Нашим делом было вселить в людей уверенность, что этого им никогда не удастся.
Хотя сказать по правде, работа «на публику» казалась нам чем‑то совершенно второстепенным; фактически мы относились к ней как к обременительной обязанности, не относящейся к делу. Мы стремились заняться настоящей работой: приступить к обследованию собственных сил и сил, имеющихся в наличии у паразитов.
Для перелета на Базу‑91 Компания позаботилась предоставить нам скоростную ракету, и мы были там уже через час. О нашем прибытии было в тот же день объявлено по телевидению. В телепрограмме с объяснительной речью выступил сам президент, мотивировав в ней свое решение дать нам допуск в расположение Базы‑91. (База считалась самым засекреченным объектом на территории США; ходила шутка, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем человеку пробраться на территорию Базы‑91). Он заявил, что наша безопасность имеет значение для всего человечества, и что любая попытка работников прессы проникнуть к нам будет расцениваться как нарушение режима безопасности и незамедлительно повлечет соответствующие меры. Это уладило, конечно, одну из самых больных наших проблем. Теперь мы могли передвигаться без сопровождающего сверху эскорта из дюжины вертолетов.
По комфортабельности Базу‑91 едва ли можно было сравнить с директорским городком Компании. Нас здесь разместили в сборно‑разборном домике, сооруженном за сутки до нашего прибытия. Домик немногим отличался от казарменного помещения — правда, обставлен был сносно.
По прибытии на Базу нас ожидали пятеро человек: Флеминг, Филипс, Холкрофт, Лиф и Эбнер. На вид никому из них не было сорока. Холкрофт мало чем напоминал ученого — рост под два метра, розовые щеки и пронзительно синие глаза. Его вид вызвал у меня некоторое недоверие. Остальные же сразу приглянулись мне решительно всем: интеллигентные, сдержанные в манерах, с чувством юмора. Все вместе мы сели пить чай с командиром базы и начальником охранной службы. Оба эти человека показались мне типичными представителями военной касты: неглупы, но мыслят вместе с тем с излишним буквализмом (начальник охранной службы, например, спросил у меня, какие меры могут быть приняты против цхаттогуанских шпионов). Я решил приложить старания, чтобы они точно уяснили, против кого мы боремся: против врага, который атакует не спереди или сзади, а уже находится внутри всех нас. Лица службистов на какое‑то время приняли озадаченное выражение, пока генерал Уинслоу, командир базы, не произнес: «Я так понимаю, этих созданий можно сравнить с бактериями, проникшими в кровь?» Я сказал, что такое сравнение в самом деле допустимо, после чего определенно почувствовал, что офицерам как будто полегчало от высказанной ими догадки (хотя начальник безопасности мыслил теперь как какой‑нибудь санитар‑эпидемиолог).
После чая мы с пятерыми «новобранцами» направились обратно в домик. В мозгу у начальника охраны я вычитал, что по его распоряжению в бетонный пол нашего жилища вмонтировано несколько чувствительных микрофонов. Поэтому едва мы разместились, как я, определив местонахождение подслушивающих устройств, их уничтожил. Микрофоны, естественно, были вмурованы в бетон на глубине ладони, так что практически вывести их из строя было невозможно, — разве что сверлить для этой цели бетон. После целую неделю я неизменно ловил на себе при встрече недоуменные взгляды начальника охранной службы.
Вечер мы провели, объясняя «новобранцам» создавшуюся ситуацию. Перво‑наперво они получили от нас для чтения ксерокопии «Размышлений об истории». Затем я вкратце поведал им собственную историю. Рассказ был записан на магнитофон, чтобы потом, если у них все еще будут ко мне вопросы, можно было прокрутить пленку еще раз.
Я привожу здесь фрагмент этой записи (в частности, последние пять минут ее звучания), так как в нем ясно излагается суть стоявшей перед нами проблемы:
"...Так вот, мы чувствуем, что с этими созданиями способен бороться ум человека, основательно поднаторевшего в феноменологии. Мы также подозреваем, что главная их сила состоит, видимо, в способности дестабилизировать сознание человека (я уже сознался, что разрушение блока Абхота было наших рук делом). Это значит, нам необходимо выяснить, каким образом можно противодействовать им на любом ментальном уровне.
Но это порождает и новую проблему, которую нам надлежит решить в максимально быстрые сроки. Нам ничтожно мало известно о человеческой душе. Мы не знаем, что происходит с человеком до рождения и после смерти. Нам не ясно отношение человека к пространству и времени.
Великим и несбыточным идеалом романтиков девятнадцатого века был «человек, подобный богам». Теперь мы знаем, что есть возможность действительно воплотить эту мечту в реальность. Потенциальные силы человека настолько огромны, что горизонты из границ начинают постепенно уходить из поля зрения. Быть подобным богу — означает управлять обстоятельствами, а не быть их жертвой. Вместе с тем надо отдавать себе отчет, что не может быть полного управления там, где есть масштабные вопросы, остающиеся без ответа. Человек, идущий задрав голову к небу, может легко угодить в вырытую на дороге яму. Пока нам не ясно, что составляет основу нашего бытия, паразиты могут задумать эту основу атаковать и уничтожить нас. Насколько я могу судить, они в этих вопросах несведущи так же, как и мы. Но мы не можем успокаиваться, довольствуясь этим выводом. Нам необходимо проникнуть в тайну смерти, пространства и времени. Это единственная гарантия того, что в этом сражении нам удастся выйти победителями".
К моему удивлению (и удовольствию), Холкрофт на поверку оказался одним из наилучших учеников, каких я когда‑либо имел. Этот внешний облик младенческой чистоты некоторым образом действительно соответствовал его натуре. Холкрофт рос в сельской глубинке; воспитывался у теток, двух назамужних женщин, души не чаявших в своем племяннике. Первые шаги в науке он стал делать, еще учась в школе. Холкрофт был по природе щедр, нрав имел безмятежно веселый и ровный, а благополучная обстановка, в которой прошло детство, позволила ему эти качества в себе сохранить. Психолог‑экспериментатор из Холкрофта был не блестящий: ему не хватало той агрессивной напористости, что, как правило, формирует первоклассного ученого. Но он обладал куда более важным свойством: в нем от природы была заложена интуитивная способность чувствовать живую среду. Он был наделен тем уникальным душевным радаром, который, очевидно, давал ему возможность безо всякого труда проникать в суть явлений жизни.
Получается, Холкрофт уже некоторым образом предвосхищал то, о чем я собирался ему рассказывать. Все сказанное для него мгновенно обретало смысл. Прочие постигали это умом и переваривали медленно, как питон крысу, в сильном напряжении рассудка. Холкрофт усваивал все инстинктивно.
Между прочим, на деле эта его особенность была гораздо важней, чем кажется. Ведь мы сами — и я, и Райх, и Флейшман, и братья Грау, — тоже привыкли использовать для исследования мира сознания интеллект, а это постоянно оборачивалось лишней потерей времени. Представьте себе армию под командованием генерала, который отказывается наступать до тех пор, пока все документы у него не будут размножены в трех экземплярах, а в штабах проведены совещания по каждой мелочи. Холкрофт был своего рода «медиум» (не в смысле общения с духами, хотя эти понятия довольно близко перекликаются). Говоря о Холкрофте, я имею в виду не способность к «потустороннему» общению, а инстинкт. В тот первый вечер мы уже смогли «подключить» Холкрофта к нашему телепатическому кругу — его внутренний слой сам собой настроился на ментальную частоту наших волн. И в нас пятерых вспыхнула иная, новая надежда. Уж не этому ли человеку суждено погрузиться в те глубины сознания, которых мы еще не достигли? Не сможет ли он подсказать, что замышляют против нас паразиты?
Следующие два‑три дня мы находились по большей части в домике, обучая учеников всему тому, что успели постичь сами. В совершенстве владея телепатией, делать это было легко. Однако вместе с тем мы усвоили, что не отнеслись с должным вниманием к одной из наиважнейших проблем феноменологии. Если дать человеку понять, что всю жизнь его представление о себе было ничтожно заниженным, это откровение может вогнать его в такую же оторопелость, как если вдруг взять и ни за что ни про что вручить ему миллион долларов. Или, допустим, человеку, полностью потерявшему надежду удовлетворить любовное вожделение, дать во владение гарем. Человеку вдруг открывается, что возвышенное поэтическое вдохновение можно качать из себя струю за струей, как из помпы; что мощь чувства на деле способна в нем доходить до белого каления. С внезапным изумлением человек сознает, что в руках у него ключ к величию; что все люди, называемые «великими», обладали лишь ничтожным проблеском тех сил, которыми он теперь владеет в изобилии. Но человек этот всю жизнь был о себе весьма скромного мнения. Удельный вес его старой сущности, нажитый за тридцать‑сорок лет привычного существования, довольно основателен, за одни сутки от него не избавиться. В то же время и новая сущность в нем постепенно набирает исключительную силу. Ум человека превращается в яблоко раздора двух разных его сущностей, и вся эта неразбериха забирает огромное количество энергии.
Холкрофт, я сказал, учеником был отличным, но в остальных четверых удельный вес нажитой сущности был очень велик. И ни у кого из них не возникло чувства реальной опасности, осознания неотложности нашего дела. В конце концов, если остальные выстояли против натиска паразитов, то что, мы слабее их, что ли?
Я не виню этих четверых. Такая реакция была почти неизбежна. Каждый университет в той или иной мере переживает все ту же проблему: вновь поступившим так нравится их новое студенческое житье‑бытье, что им просто жаль тратить время на серьезную работу.
Нам пятерым стоило ощутимых умственных усилий сдерживать Флеминга, Филипса, Лифа и Эбнера, чтобы те не отвлекались и не шарахались мыслями куда попало. За ними постоянно требовался глаз да глаз. Новые идеи действовали на учеников словно крепкий хмельной напиток. Умы у них приходили в такое возбуждение, что им хотелось шуметь и плескаться, как детям в реке. Вместо того чтобы читать Гуссерля или Мерло Порти, они кидались умозреть картины детства или интимные сцены. Эбнер, будучи любителем музыки, знал наизусть все оперы Вагнера, и едва лишь оставался с собой наедине, как тотчас начинал мычать что‑нибудь из «Кольца Нибелунгов» и быстро уходил в восторженный транс. Филипс не чужд был донжуанства и имел склонность «подогревать» себя воспоминаниями прошлых побед, пока все вокруг не принималось вибрировать от сексуального возбуждения, отвлекающе действуя на всех остальных. В защиту Филипса следует сказать, что для него любовные аферы всегда были сопряжены с поиском чего‑то такого, чего ему никак не удавалось открыть. И вот теперь, обретя внезапно то, чего искал, он не мог сдержать себя от постоянных экскурсов в прошлое.
На третий день пребывания на Базе‑91 ко мне с разговором подошел Холкрофт. Он сказал: «У меня такое ощущение, будто мы сами себя водим за нос». Смутно что‑то предчувствуя, я спросил, что он хочет этим сказать. «Даже не знаю, — ответил он. — Но когда пытаюсь подстроиться под их волну (Холкрофт имел в виду паразитов), возникает ощущение кипучей активности. Они что‑то готовят».
Слышать такие обезоруживающие слова было просто страшно. Мы владели великой тайной, предупредили мир. А вместе с тем, в основе пребывали в том же неведении, что и раньше. Что это за существа? Откуда они взялись? Что является их наиглавнейшей целью? Действительно ли они разумны, или так же бедны разумом, как какие‑нибудь черви в куске сыра?
Такие вопросы мы задавали себе довольно часто и выдвинули на этот счет ряд версий. Разум олицетворяет стремление человека к эволюции. Ученый и философ испытывают неутолимый голод по истине, поскольку устоявшиеся людские рамки становятся им тесны. Может быть, эти создания являются разумными в том же смысле, что и мы? В это трудно было поверить. Разве они, в таком случае, могли быть нашими врагами? А впрочем, история учит, что разум — это не всегда благие намерения. Ну да ладно, все равно — если они разумны, то тогда, может быть, нам хотя бы удастся рассчитать их логику? Опять‑таки, если они наделены разумом, то, может, им уже ясно, что дело их проиграно?
Только проиграно ли?
Буквально следом за тем, как Холкрофт высказал мне свои подозрения, я собрал всю нашу группу в полном составе. Было это после завтрака. Воздух обильно сочился теплом; в нескольких сотен метров от нас занималась физ‑подготовкой группа летчиков в белых тренировочных куртках; слышно было, как покрикивает сержант.
Я изложил суть своих опасений и высказал мнение, что нам, видимо, надо попытаться выведать о паразитах какую‑нибудь более подробную информацию. Четверых своих учеников мы попросили действовать в телепатическом контакте с нами. Операция предстояла рискованная, и мы нуждались в максимальной поддержке. Примерно через полчаса прорезался голос Лифа; он сказал, что слышит нас отчетливо. Остальные лишь тщетно расходовали силы в безуспешной попытке установить контакт, так что мы в конце концов сказали им все бросить и отдыхать. Они так и не узнали, для чего мы приказали им это сделать. Не умея еще толком управлять собственными силами, в случае атаки паразитов они оказались бы в опасности.
Мы опустили жалюзи, заперли двери и, сев друг возле друга, предельно сосредоточились. Я так уже привык к этой процедуре, что проделывал ее почти автоматически. Первый шаг в ней похож на процесс отхода ко сну: полное отрешение от окружающего мира, когда словно отключаешься от собственного тела. По прошествии нескольких секунд я уже стремительно ускользал в темные глубины своего ума. Следующий шаг требовал некоторой сноровки: мне предстояло освободиться от своей постоянной физической сущности. Та ее часть, что составляет мне разум, должна была, сохраняя неусыпную бдительность, продолжать движение вниз, в пространство снов и воспоминаний. Эту картину можно в какой‑то мере сравнить с теми моментами, когда человек, наблюдающий кошмарный сон, пытается себе внушить: «Это всего лишь сон. Я сплю у себя в постели. Мне нужно проснуться». Человеческое "я", озаренное светом сознания, присутствует при этом, но, окруженное миром фантасмагорий, чувствует себя неуютно и растерянно. Вскоре я обнаружил, что могу проникать еще глубже, чем пласт сновидений, сохраняя при этом всю полноту рассудка (сложный трюк, поскольку люди используют тело как своего рода отражатель сознания). Странный, безмолвный этот мир: напластование снов глубинной части ума. Ощущение человека при этом сродни ощущениям пловца, призрачно скользящего над самым дном моря. Для новичка эта фаза эксперимента может оказаться наиболее опасной. Тело действует на ум подобно якорю. В одном из своих стихотворения Йитс благодарит Бога за то, что имеет «body and his stupidity» ["Тело и его тупость" (англ.)], которые спасают его от кошмаров. Тело удерживает наши мысли словно тяжеленный балласт, не давая им перелетать с места на место. Это отчасти напоминает положение, в котором оказывается человек, попадая на Луну. Там он весит лишь несколько килограммов и, если пытается передвигаться обычным шагом, то подлетает и проплывает по воздуху словно шар. Также и мысли; освобождаясь от якоря тела, они обретают дьявольскую энергию. И если мысли эти принадлежат человеку с дурной натурой, они немедленно обращаются в ужасающих демонов. А если до человека не дойдет, что это его мысли, что в отдельности от него они не существуют, то он может впасть в панику и наделать дел еще в десять раз хуже. Он уподобится летчику, который, видя, что его самолет стремительно уходит в пике, сам машинально толкает рычаг управления вперед.
Мягко снижаясь сквозь зыбкие видения и образы памяти, я старался сохранять пассивность, игнорировать их. Если б я допустил ошибку и сконцентрировался на одном из них, то тот, мгновенно разросшись, обратился бы в самостоятельную, обособленную вселенную. Я, к примеру, раз неожиданно натолкнулся у себя в памяти на запах трубочного табака «Джинджер Том», который курил в свое время мой дед. Об этой детали я так давно уже не вспоминал, что невольно приостановился, проникшись интересом. Тотчас же я разглядел в своем воспоминании и деда, и полоску сада при его доме в Линкольншире. Оказалось, что я сам фактически стою в том саду, а окружающая обстановка была воссоздана в таких мельчайших подробностях, что при других обстоятельствах я бы, безусловно, поверил в реальность происходящего. Решительно высвободившись, я отторг эту притянувшую меня картину и секунду спустя уже вновь снижался в дышащую теплом темноту.
Эта темнота полна жизни и не является простым отражением телесной бытийности. Это та жизнь, что, подобно электричеству, роится в эфире Вселенной. Так, о нижних пластах можно говорить как о «детской» — очень яркое по окраске чувство тепла и уюта безмятежной невинности; мир ребенка, не воплощенного в телесность.
Под «детской» наличествует пустота, под стать пустоте межзвездного пространства — своего рода «всеобщее отсутствие». Этот ареал особо страшен, в нем можно легко потерять ориентир. Во время всех своих ранних экспериментов я неизменно впадал на этом участке в сон и пробуждался лишь по прошествии многих часов. На этом уровне пространства нет ничего, что могло бы ответным бликом отразить чувство осознанного бытия, вообще наличие жизни как таковой. Поэтому здесь единственного отвлечения достаточно, чтобы связующая нить осмысленности была мгновенно утрачена.
Вот до такой лишь глубины я и мог погружаться, и то мне периодически приходилось подниматься до уровня «детской», чтобы как‑то восстановить ориентировку.
В течение всего этого времени наши умы по‑прежнему находились друг с другом в телепатическом контакте. Нельзя сказать, чтобы мы вместе, всемером, плавали, так сказать, бок о бок. Каждый был сам по себе; связь с другими обеспечивал мозг. Все это значило, что мы, удерживая один другого под своего рода «дистанционным контролем», могли прийти друг другу на помощь. Случись мне заснуть, нечаянно угодив в сад к своей бабушке, товарищи меня бы разбудили. Случись кому‑то из нас подвергнуться нападению, как все мы тотчас бы «очнулись», сплотившись для отражения атаки. Но на этой глубине человек находится наедине с собой.
И вот сейчас дистанционный контакт подсказывал, что Холкрофт погружается все глубже и глубже. Меня охватил восторг. На такой глубине я стал абсолютно невесом; сознание уподобилось пузырю, который сила давления выталкивает наружу. Было ясно, что для дальнейшего погружения требуется какая‑то дополнительная «хитрость», но, чтобы ее освоить, нужна определенная работа, предварительная практика. А когда для этого не остается ничего, кроме как прибегнуть к осознанному мышлению, тут уж ничего поделать нельзя. Холкрофт, очевидно, эту «хитрость» уже освоил.
Ход времени в этих регионах ума почти не ощущается; оно идет и в то же время не идет, если это имеет какое‑то значение. Так как при этом нет тела с присущим ему нетерпением, ход времени здесь становится чем‑то условным. Судя по всему, паразитов поблизости не было, поэтому я просто ждал, сохраняя, впрочем, бдительность. Вскоре я почувствовал, что Холкрофт возвращается. Минуя область снов и воспоминаний, я плавно тронулся вверх и возвратился в чувственное сознание примерно через час после начала эксперимента. Холкрофт был все еще в бесчувствии. Прошло около десяти минут, прежде чем он открыл глаза. Румянец с его щек сошел, но дыхание было ровным.
Холкрофт оглядел нас спокойным взором, и мы поняли, что ничего особенного он не сообщит. Холкрофт сказал:
— Что‑то странное. Там, внизу, не ощущается почти ничего. Я едва не подумал, что они вообще нас оставили.
— Совсем ничего не заметно?
— Именно. Раз или два, правда, кое‑кто мелькнул, но это так, мелочи в сравнении с обычным их количеством.
То же ощущение отмечали у себя и мы. Это выглядело обнадеживающе. Но особого счастья никто из нас не чувствовал.
Среди дня мы впервые за трое суток включили телевизор, посмотреть новости. И тут стало ясно, чем занимались паразиты эти три дня. Мы узнали об убийстве, совершил которое некто Обафеме Гвамбе. Убрав в результате государственного переворота президента Объединенных Штатов Африки Нкумбулу, этот человек завладел городами Кейптауном и Аденом. Далее был передан отрывок из радиообращения Гвамбе, сделанного после переворота. Мы тревожно переглянулись. В беспокойство мы пришли оттого, что Гвамбе, судя по всему, находился под властью паразитов сознания. К тому же теперь мы знали паразитов достаточно хорошо и отдавали себе отчет, что недооценивать их действий — опаснейшая из ошибок.
Суть политики паразитов мы раскусили тотчас же. Фактически они с успехом практиковали ее вот уж двести лет, заставляя человечество то и дело отвлекаться на войны. За два столетия у человечества выработалась привычка: изменяя здравомыслию, забываться на какое‑то время угаром. Два столетия паразиты подкидывали людям иные заботы и чаяния.
***
Мы сидели за разговором до поздней ночи. Было очевидно, что этот новый оборот событий требует решительных действий, но вот каких? Нами владело ощущение странного предчувствия. В три часа ночи все легли спать. В пять утра нас разбудил Холкрофт.
— Они что‑то задумали, — сообщил он. — Я это чувствую. Думаю, лучше поскорей убраться отсюда.
— Куда?
На этот вопрос ответил Райх:
— В Вашингтон. Думаю, лучше всего будет встретиться и составить разговор с президентом.
— Но что это даст?
— Не знаю, — ответил Райх. — Но у меня ощущение, что, сидя здесь, мы теряем время.
В отлагательствах не было смысла. Хотя до рассвета оставался еще час, мы направились к вертолету, предоставленному в наше распоряжение правительством Соединенных Штатов. Когда рассвело, внизу уже виднелись длинные прямые улицы Вашингтона. Вертолет мы аккуратно посадили на улице неподалеку от Белого Дома. Навстречу, держа атомную винтовку наготове, выбежал стоявший у ворот постовой. Человек это был молодой, и нам не составило труда убедить его сходить за начальством, пока мы садим вертолет на лужайку перед Белым Домом. Сила телекинеза давала нам одну из самых приятных привилегий: немедленно пропадали всякого рода бюрократические препоны.
Прибывшему офицеру мы вручили адресованное президенту послание, а сами покуда пошли прогуляться и выпить где‑нибудь кофе. Встречным прохожим наша группа из одиннадцати человек казалась, вероятно, какой‑нибудь деловой делегацией. Нам попался большой, с зеркальным фасадом ресторан, где мы заняли два столика возле выходящего на улицу окна. Устроившись за столиком, я заглянул в ум к Эбнеру. Почувствовав, от кого исходит касание, тот улыбнулся мне и сказал:
— Забавно. Мне б сейчас думать о нависшей над человечеством и этим городом опасности, — я, кстати, сам родом из Вашингтона, — а я, наоборот, чувствую какое‑то презрение к снующим здесь по улице людям. Они все спят. И что с ними случится, меня как будто не очень даже трогает...
— Не забывай, неделю назад ты сам был одним из них. Я позвонил в Белый Дом и узнал, что все мы к девяти часам приглашены на завтрак к президенту. Возвращаясь назад средь бесконечного потока спешащих на работу людей, мы вдруг почувствовали, что тротуар у нас под ногами мелко дрогнул. Мы перекинулись недоуменными взорами.
— Землетрясение? — озадаченно спросил Эбнер.
— Нет, — ответил Райх. — Взрыв.
Мы ускорили шаг и были в Белом Доме уже в восемь сорок пять. У вышедшего навстречу офицера я спросил, не слышал ли он каких‑нибудь известий о взрыве.
— Каком взрыве? — недоуменно переспросил тот. О каком именно, стало известно двадцатью минутами позже, как раз когда мы садились завтракать. Президента вызвали из столовой. Когда он возвратился, в лице у него не было ни кровинки, голос дрожал. «Господа, — выговорил он. — Полчаса назад взрывом уничтожена База‑91».
Никто из нас не произнес ни слова, но подумали все об одном и том же: сколько еще времени уйдет у паразитов, прежде чем они настигнут нас?
***
И Райх, и Холкрофт в своих публикациях исчерпывающе подробно осветили содержание той нашей беседы с президентом, поэтому я ограничусь лишь кратким пересказом того, что тогда случилось. Мы видели, что президент находится на грани обморока, и успокоили его способом, к которому прибегали теперь столь часто. Мелвилл был человеком не очень сильного склада. Это был отличный президент для мирного времени, быстро схватывающий все, что касается вопросов администрирования, но не из тех, кому по силам совладать с кризисом мирового масштаба. Он, оказывается, был так потрясен свалившейся новостью, что даже забыл отдать по прямому проводу приказ армейским штабам привести систему обороны США в состояние повышенной боевой готовности. К счастью, вскоре стало возможным убедить его исправить положение, и мы с облегчением вздохнули, узнав, что новый пучковый радар теперь включен и гарантирует перехват любой баллистической ракеты, несущейся со скоростью полутора километров в секунду.
Мелвилл со слепым упорством цеплялся за надежду, что взрыв на Базе‑91 произошел в результате какой‑нибудь трагической случайности — скажем, из‑за аварии ракеты «Марс», создававшейся в тамошних лабораториях (мощи ее энергоблоков было бы достаточно, чтобы поднять на воздух половину штата Нью‑Йорк). Мы поставили его перед жестоким фактом, прямо заявив, что это исключено. Взрыв был работой паразитов, а они почти наверняка использовали в качестве своего орудия Гвамбе. Президент заметил, что в таким случае это неизбежно приведет к крупномасштабной ядерной войне между Америкой и Африкой. Мы ответили, что такое необязательно. Взрыв был устроен с целью уничтожить нас. Это была игра наудачу, и нам повезло в ней по чистой случайности и еще оттого, что у Холкрофта возникло предчувствие. Сотворить подобное вторично Гвамбе не удастся, поэтому Мелвиллу пока можно сделать вид, будто он и вправду поверил, что взрыв произошел в результате неожиданной аварии с «Марсом». Но одно здесь, совершенно очевидно, представляет чрезвычайную важность. Нам необходимо сплотить вокруг себя как можно большее число интеллектуалов, способных усвоить идею о паразитах мозга, и создать из них в некотором роде армию. Если мы сумеем собрать достаточно людей, наделенных способностями телекинеза, то нам удастся покончить с бесчинствами Гвамбе прежде, чем дело примет по‑настоящему серьезные масштабы. Одновременно с тем нам предстоит найти место, где бы нас ничто не отвлекало от работы.
Почти все утро пришлось работать над президентом, заряжая его силой и стойкостью в противостояние кризису. Мелвилл вынужден был выступить с телеобращением, в котором заявил, что, по его твердому убеждению, взрыв произошел в результате трагического инцидента (после него камня на камне не осталось на площади радиусом в пятьдесят километров — неудивительно, что мы ощутили взрыв в Вашингтоне). Казалось, вся страна вздохнула после этого с невероятным облегчением. Затем система обороны США целиком прошла кропотливую проверку, а Гвамбе было направлено секретное послание, предупреждающее, что в случае повторения чего‑либо подобного соответствующие меры последуют незамедлительно. Мы решили: будет лучше, если мир узнает, что мы остались живы. От паразитов этот факт все равно не утаишь, а объявление о нашей смерти, в свою очередь, может вызвать волну панического отчаянья, поскольку миллионы людей сегодня уповают на наше покровительство.
Но в тот день, когда все мы сидели за ранней полуденной трапезой, атмосфера была мрачной и гнетущей. Мысль о возможной победе казалась ирреальной. Единственно, что вселяло какую‑то надежду, это принять в наш круг «посвященных» еще до сотни людей, а затем попытаться уничтожить Гвамбе тем же способом, который был использован против Жоржа Рибо. Но мы, вероятнее всего, будем находиться под постоянным контролем у паразитов. Им ничто не препятствует завладеть умами глав других государств точно так же, как они завладели умом Гвамбе. Подумать, ведь они могут подчинить себе и Мелвилла! О том, чтобы приобщить его к числу «посвященных», нечего было и думать. Он, как и девяносто пять процентов населения планеты, никак не сможет уяснить суть проблемы. Опасность грозит нам постоянно. Даже когда мы будем просто идти по улице, паразиты смогут, завладев кем‑нибудь из числа случайных прохожих, пустить его в нас торпедой. А один какой‑нибудь прохожий, вооруженный атомным пистолетом, вообще поставит в разговоре с нами точку.
Идею подал Райх: «Жаль, мы не можем просто перенестись на другую планету и основать там другую цивилизацию».
Сказано это было просто так, без всякой мысли. Мы все знали, что ни одной обитаемой планеты в Солнечной системе нет, и уж во всяком случае Земля не располагает кораблем, способным перевозить людей на расстояние восьмидесяти миллионов километров к Марсу.
И все‑таки... Может, это и есть тот самый способ, каким можно решить проблему безопасности? Ведь Америка действительно располагает несколькими ракетами класса «Земля‑Луна», рассчитанными на пятьсот пассажиров. Есть еще и три орбитальные станции, вращающиеся вокруг Земли. Находясь на Земле, мы ежечасно подвергаем себя опасности со стороны паразитов. В космическом пространстве мы окажемся вне ее.
Да, очевидно, это и был ответ. Сразу же после обеда мы с Райхом и Флейшманом пошли к президенту и высказали ему свои соображения. Если паразиты сумеют нас уничтожить, участь Земли в любом случае окажется предрешена. Одержав верх, они будут беспощадно истреблять всякого, кто попытается пойти по нашим следам. Самым надежным для жителей планеты будет предоставить нам возможность группой человек примерно в пятьдесят вылететь на космической ракете к Луне и следующие несколько недель провести на одном из спутников или же курсировать попеременно между Землей и Луной. Возможно, к этому времени мы будем уже достаточно сильны для открытой борьбы с паразитами. Если нет, то тогда мы сможем разделиться еще на две обучающие группы, каждая из которых поднимет в космос еще по пятьдесят человек. В конце концов мы создадим армию, способную взять на себя оборону страны.
Один историк предложил нам «захватить» ум Мелвилла таким же образом, как паразиты «захватили» ум Гвамбе, и добиться от президента всего, чего нам нужно. Такая мера, конечно, вполне могла быть оправдана в условиях тогдашнего кризиса, но идти на нее у нас не было необходимости. Мелвилл был рад удовлетворить любую нашу просьбу — кризисная ситуация вызвала у него ужас.
